Неотправленное письмо любимому человеку

Моё неотправленное письмо учителю

Итак, лето, пора выпускных экзаменов у моих уже взрослых детей позади. Я очень переживала за них, за то, как они сумеют справиться с экзаменационным волнением, нервными перегрузками. И вот теперь всё позади. И для них тоже. Позади 12 (для меня когда-то 10) лет учёбы в школе. Это годы детства, затем юности, годы первых побед и неудач, первой учительницы и многих предметников уже в старших классах. Некоторых уже подзабыла. Другие же остались, врезались в память навсегда. Одной моей самой любимой учительницы уже нет среди нас. Она ушла из жизни в один из таких вот летних деньков. Попрощаться с ней собралось много людей, старших и совсем молодых, ещё вчерашних её учеников.

Глядя на этих опустивших головы людей вновь возвращаюсь в те далёкие школьные годы. И столько тепла, столько невысказанной вовремя благодарности и грусти в этих воспоминаниях, что даже хочется закричать.

Ну почему мы не бессмертны? Почему мы веселы и задорны, беспечны и беззаботны по жизни. Пробегаем, не замечая их рядом с собой? Их, ведущих нас в этот мир, дающих нам знания и жизненные уроки? Почему желание поблагодарить появляется лишь с возрастом? Ведь к этому времени рядом с нами уже не оказывается многих наших любимых людей, наших любимых учителей.

Дорогая моя, Анна Петровна, простите нас! Простите за всё, что не смогли высказать вовремя. Ваши уроки стали для нас чем-то больше чем просто уроки. Это были важные уроки жизни, уроки мастер-класса владения таким инструментом как «человек», его эмоциями, чувствами. На ваших уроках мы не только познавали окружающий мир во всём его многообразии, но и о культуре стран, о традициях, обычаях. Вы прививали нам умение оценивать, сравнивать, анализировать события, делать выводы.

Нам – старшеклашкам – вы казались мудрой, доброй, обалденно красивой женщиной. Открою секрет, некоторые мальчишки были тайком влюблены в вас. Да-да, не удивляйтесь, но это так. Вы запомнитесь нам отзывчивостью своей, своим умением найти подход к каждому.

Низкий вам поклон и спасибо огромное. Простите нас!

Источник:
Моё неотправленное письмо учителю
Ваши письма на проекте "Письма о любви: "Моё неотправленное письмо учителю.
http://pisma-lubvi.ru/moyo-neotpravlennoe-pismo-uchitelyu.html

Неотправленное письмо любимому человеку

Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение « Средняя школа № 90 »

г. Железногорска Красноярского края












Наш юридический адрес:

662980
Красноярский край,
ЗАТО Железногорск,
г. Железногорск,
проспект Ленинградский, 77

нам можно позвонить:

нам можно написать:

Неотправленное письмо

Господину д’Артаньяну в собственные руки

Мой любезный друг, д’Артаньян!

Наверное, Вы уже успели убедиться, что мои недруги стали слишком часто обнажать свои шпаги на людях. Такое учинили с моими друзьями! Мне прекрасно известна их тайна. Они держаться со мной откровенно враждебно и преследуют, требуя выполнить некие обязательства.

Вчера вечером Богу было угодно ниспослать мне нелегкие испытания. При моем возвращении от фрейлины де’Шеврез происходили странные явления: я отчетливо слышала шаги за собой, видела стремительные тени, закутанные в плащи, коих и быть не должно вовсе. Я не могла разглядеть их хорошенько, так как было темно: две-три звезды едва мерцали. Страшные мысли пришли мне в голову: что, если на меня внезапно нападут вооруженные люди? А вдруг они оставят на моем теле немало синяков от ударов шпаги или совсем убьют? Дрожь пробила мое тело. Дома я залилась слезами, мне терли виски, пытались успокоить и ободрить меня. Я задремала лишь перед рассветом. Ужасные сновидения меня пробуждали. Утром я проснулась с непритворной головной болью. Я старалась казаться веселой, но не могла. Право же, все это меня очень беспокоит.

Знаю, как Вы обременены, и мне совестно Вас утруждать, но к Вам одному осмеливаюсь я прибегнуть с полной доверенностью и рассчитываю к Вашему снисходительному покровительству. Проявите ко мне самое живейшее участие! Думаю, что с Вашей помощью я научусь сложному искусству владения шпагой. Я буду очень благодарна Вам и прошу заняться со мной уроками!

Я выбрала среди всех других Вас, потому что считаю самым лучшим. У вас много больших достоинств! Вы красивый, сильный, смелый, благородный. Поверьте, я нисколько не преувеличиваю. В сердце моем я отвела Вам достойное место – единственное, какое Вы можете занять там с честью. Представьте себе, как велика моя радость, которую я испытываю при одной мысли, что вскоре увижу Вас! Прошу верить моей искренности.

Мое письмо вполне конфиденциально, почему я и посылаю его с человеком, пользующимся моим особым доверием.

Мой друг! Прошу простить мою дерзость, но надеюсь, наша переписка не получит никакой огласки. Умоляю Вас, сударь, сохраните тайну моего имени, дабы сохранить мою жизнь.

Истинно преданная Вам,

Мадемуазель Луиза Туранже.

Париж, октябрь 1626 года.

Рис. Булатова Саши, 8 «В»

Я осмелюсь напомнить Вам о нашей прошлой встрече и о Вашем обещании научить меня обращаться со шпагой. Мне хорошо известна, милый друг, Ваша верность слову. О Вашем искусстве владения шпагой ходят легенды. К сожалению, мсье Д’Артаньян, ситуация складывается таким образом, что Ваше участие требуется безотлагательно. В последнее время вокруг меня творятся странные вещи. Куда бы я не пошла, всюду встречаются загадочные люди, закутанные в плащи, лица которых скрывают шляпы. И мне кажется, что они следят именно за мной. И еще, в который раз поутру я обнаруживаю, что дверь в мою спальню приоткрыта. Хотя я точно помню, что вечером ее запирала на ключ. Все происходящее вокруг меня пугает и настораживает. Храбрый Д’Артаньян, я надеюсь только на Вашу помощь.

Николаенко Ульяна 10 А

Я постоянно думаю о Вас. Я вспоминаю те моменты жизни, которые принадлежат мне и Вам.

Вы знаете, что существует легенда? Миллионы лет назад у людей было две руки, две ноги, и когда Бог разозлился на человека, то разорвал половинки и отправил их в разные части света.

И вот уже много веков человек ищет свою единственную в мире половинку, постоянно думает о ней. Вот и я наконец-то нашла свою половинку – это Вы. Когда Вы рядом со мной, я чувствую, что сердце моё бьется все быстрее и быстрее, дыхание становится легким и частым, а душа начинает разрываться на тысячу мелких частиц от сладких мгновений счастья быть вместе с Вами. Это так прекрасно, когда у человека есть тот, кто поддержит, поймет, кто любит, скучает и думает о тебе. Где бы я ни была, я думаю о Вас

Рената Юсупова, 10 А

Не сочтите меня неблаговоспитанной, но я вчера была невольной свидетельницей Вашего поединка с тремя мушкетёрами.

Не смотря на Ваш новый возраст, довольно скромный костюм, я смогла разглядеть в Вас юношу благородных кровей.

Такие черты Вашего лица не оставляет Вас незамеченным. Бог мой! Как Вы владеете шпагой! Я с замиранием сердца следила за Вами, Мсье Д’Артаньян, Вы мужественны!

Я достаточно богата и состаю при дворе. Я могу Вам помочь поступить на службу к королю. Будет достаточно одного письма с моей стороны.

Но при одном условии: несравненный Д’Атаньян, если Вы сможете научить меня владеть шпагой. Вы можете быть уверены. Я умею держать слова. Не рассчитывайте, сударь, на свидание со мной в ближайшее время, но я буду иметь честь сообщить Вам об этом

Я очень много и часто думала о Вас, какой на самом деле Вы человек. И узнав получше, очень многое поняла. Первое, к чему я пришла: друзьями нам не суждено стать! Конечно, я ценю Ваш ум, Вашу способность выслушать человека в любую минуту и дать ему ценный совет.

Мы очень разные по характеру. Ваша необузданная вспыльчивость рождает во мне отторжение Вас. Также хочу обратить Ваше вниманье на то, что Вы легко раздражаемы, неуравновешены, иной раз даже грубы. Каждый раз меня пугает такой настрой. Из-за этого, как ни странно, у нас часто возникают спонтанные ссоры, которые могут длиться и больше месяца. С Вами очень трудно найти общий язык. Не подумайте, что я хочу обидеть Вас! Наоборот, помочь и указать на Ваши отрицательные качества. И если бы не мой терпеливый, бесконфликтный характер, желание жить с людьми в мире и согласии, то, вполне возможно, с самого первого дня нашего знакомства наши отношения не сложились бы.

Если мнение людей о Вас Вам не безразлично, Вы отнесетесь к моим словам адекватно, без предубеждения. Тем более я не первая, кто говорит Вам об этом.

С уважением и надеждою Уля.

Николаенко Уля, 10 А

Я часто размышляю о вашей жизни, Анна. Мне интересна Ваша печальная судьба. Нет четкого ответа на вопрос: «Кто здесь виноват ?». Отчасти эта вина лежит на ваших плечах, но нельзя сказать, что вся целиком.

У Вас был выбор: праведный путь, по которому можно было идти дальше, остаться с мужем Алексеем Александровичем, с любимым ребенком, но был и грешный путь, который Вы выбрали, итоге потеряв все, сломав себе жизнь, Вы решили просто уйти из нее, убежать, скрыться от проблем. Ваш выбор и обстоятельства загнали Вас с жизненный тупик, который преодолеть, увы, оказалось Вам не под силу.

Вы действовали в порыве чувств, вопреки здравому смыслу, и нормам общества. В истории литературы мы можем встретить героиню с очень похожей жизненной ситуацией – Татьяну Ларину. Но она в отличие от вас сделала правильный выбор, который не принес ей столько несчастья и страданий.

Поставив все на любовь Алексея Вронского, Вы совершили ошибку. И она стала роковой в Вашей жизни. А Татьяна смогла выдержать это нелегкое испытание любовью Евгения Онегина. Ваши надежды на светлое будущее рядом с любимым человеком со временем рассеялись.

В Ваши времена все решало общество. Вы приобрели всеобщее презрение в глазах людей, некогда уважавших Вас. Вы были отвергнуты жестокими нравами высшего света. Все изменилось, и пути назад уже нет.

А стоило ли идти на такие жертвы ради любви? Эмоции и чувства привели к краху. В итоге, в погоне за последними, что осталось дорого в жизни – любимым человеком, на грани сумасшествия, вы избираете способ решения проблем – самоубийство.

Я очень сочувствую Вам Анна. Общество поступило с Вами несправедливо и очень жестоко, но даже в такой ситуации можно было жить. Ради себя. Поставить цели в жизни , заново найти смысл существования. Я понимаю, сложно дышать с растерзанной душой, но время вылечило бы и эту рану, если бы Вы продолжали жить…

Письмо Анне Карениной, героине романа Л.Н. Толстого

Источник:
Неотправленное письмо любимому человеку
Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение « Средняя школа № 90 » г. Железногорска Красноярского края Наш юридический адрес:
http://sch90.k26.ru/pr3.htm

Неотправленное письмо любимому человеку

Дед Аркадия Райкина по отцовской линии происходил из маленького местечка, затерянного в лесах Белоруссии, и до конца дней изъяснялся на невообразимой смеси идиш, русского, белорусского и немецкого. Дед держался обрядов с той чрезмерной и как бы демонстративной педантичностью, какая присуща людям, признающим над собой лишь закон формы, закон обряда. Будучи домашним деспотом, он пытался и детей, и внуков своих наставить на путь ветхозаветных истин. По его настоянию Аркадия Райкина даже хотели отдать учиться в частную древнееврейскую школу.

Благочестие деда сочеталось с суровостью, даже жестокостью. Ему ничего не стоило отвесить оплеуху уже взрослому женатому сыну. Это должно было способствовать развитию в нем главного, с дедовской точки зрения, жизненного качества – умения твердо стоять на ногах.

Сам дед был полон жизненной силы во всех отношениях. Он прожил до девяноста четырех лет. Может, прожил бы и дольше, но, танцуя на чьей-то свадьбе, неудачно спрыгнул со стола.

Так писал о своем дедушке
Народный артист СССР
Аркадий Исаакович Райкин.

Здравствуй, дорогой мой папочка!

Как давно я тебе не писала: ведь есть телефон. И ты с мамой не часто баловали меня письмами. Хотя мама отовсюду, из всех гастролей, из всех поездок до своей болезни, до 1975 года, писала письма, присылала открытки с видами того места, где в тот момент вы работали или отдыхали. Иногда ты приписывал в конце несколько фраз, теплых и нежных.

Как мне не хватает твоего тихого голоса, твоих больших, красивых, теплых и мягких рук! Как я грущу от невозможности заботиться о тебе, знаю, что я тебе была всегда нужна: и как слушатель и зритель твоих новых монологов, и как младший медперсонал, и просто как друг и обожающая тебя дочь.

Я знаю, ты меня очень любил. Ты хотел, чтобы родилась девочка. Ты говорил маме: «Хочу, чтобы родилась дочка, и у нее были косички». Я родилась, и у меня всегда были косички, толстенные косы, с которыми я не знала, что делать вплоть до окончания училища. В театре надо было иногда надевать парик, а волосы не лезли ни под какой размер парика. Ты очень хотел, чтобы я работала с тобой в театре. Ты говорил: «Мне очень тебя не хватает». А мама говорила: «Только через мой труп. Это театр одного актера. Ты не будешь здесь играть. Он тебе не даст. Он думает только о себе. Я сама пишу себе монологи».

Да! Она огранила тебя, как алмаз. Она выхаживала тебя, как причудливое, диковинное, единственное растение, цену которому очень хорошо знала. Она любила тебя беззаветно, она была связующим звеном тебя с миром, с родными, знакомыми, друзьями. Она была твоим бессменным секретарем. Ее сердце буквально рвалось между тобой, театром, детьми, которые разлетелись из гнезда и у которых уже была своя жизнь, друзьями, обязанностями, которым не было числа. Она много страдала, и я была тому свидетелем. Часто виновником был ты, иногда даже не сознавая, что приносишь такие страдания любящему и любимому человеку. Да, ты ее очень любил. Этому я также была свидетелем. Ты восхищался ею, гордился ею. Я помню, как ты замирал за столом, за нашим раздвинутым для гостей столом, когда она рассказывала, всегда ярко, талантливо, с присущим ей одной юмором, как ты обводил всех глазами, как ты ей уступал пальму первенства.

Папа. Папочка. Я никогда уже не назову тебя так, только в воспоминаниях и только беззвучно. Как я виновата перед тобой! Я мало тебя расспрашивала, хотя я знаю, у тебя было, что мне рассказать. Я всегда спешила. Куда? Зачем? Кому я была нужна? Так, как тебе и маме, – никому. Только, может быть, маленькому сыну. Но это было давно. Так давно, что кажется сном. Театру? Это тоже сомнительно. Надо было давно все бросить и всегда быть с вами, мои несравненные, любимые, единственные родители. Боль невозвратимой, ничем невосполнимой утраты и моя вина, пусть косвенная, всегда будут со мной.

Возвращаясь в детство, с ужасом убеждаюсь, что не помню или очень туманно помню вас, мои дорогие. Может, потому что все перебила война. Трех лет я попала в эвакуацию под Ярославль, там очень заболела, вы меня выцарапали оттуда и случайно, буквально странным стечением обстоятельств я оказалась в Ташкенте, одна (вы были с театром на фронтах, обслуживали армию) в семье, где прятались два дезертира, где я голодала, ужасно тосковала и чудом осталась жива, когда за мной приехала бабушка.

А потом – Ленинград, школа и ваши бесконечные гастроли. В Ленинграде со мной вы бывали очень мало. Я только помню, что очень скучала, тосковала и всегда ждала. Чувство ожидания – писем, открыток, телефонных звонков, – а потом приезд! Встреча радостная, веселая, с цветами. Вы с мамой усталые, но всегда счастливые, с рассказами, с фотографиями, с подарками.

Провожая вас, чаще всего на поезд в Москву или другой город, я всегда долго шла за поездом, потом начинала бежать, и так неслась до самого края платформы. Это была наша игра. Ты ее ждал, смеялся. Ты умел шутить.

Мама рассказывала, что в очередной раз вашего пребывания в гостинице «Москва» (а вы всегда там жили во время гастролей в Москве, и номер 1212 становился вашим домом на полгода) вы возвращались вечером после спектакля. Вышли из лифта, поздоровались с клюющей носом дежурной по этажу и направились к своему номеру, который находился (и находится сейчас) в самом конце длинного коридора. Мама впереди, ты за ней. Вдруг ты ее обогнал и начал медленно снимать с себя одежду: пиджак, галстук, рубашку, брюки. Все это на ходу. Мама в ужасе, но, давясь от смеха, стала тебя упрашивать не делать этого, может увидеть дежурная, может в любую минуту открыться любая дверь и появиться кто-нибудь из гостей столицы. Но ты неумолимо раздевался и вошел в номер совершенно голый. Мама чуть не упала в обморок. Но это было давно, в пятидесятых годах, когда вы были еще сравнительно молоды.

А много лет спустя , я помню, вы уже жили в своей московской квартире, и Котинька , получив свой «огромный» гонорар за двухсерийную картину « Труффальдино из Бергамо », купил вам с мамой в подарок цветной телевизор. Ты был очень тронут , страшно обрадовался, лег на диван перед включенным цветным ящиком и довольно скоро тихонько засопел, а когда через какое-то время открыл глаза и увидел, что мы с мамой смеемся над тобой, смущенно сказал: «Оказывается, под цветной телевизор так хорошо спится! И снятся цветные сны!»

Помнишь, как мы с тобой играли пьяных за столом. Сначала я была просто навеселе, потом у меня начинал соскальзывать со стола локоть, клонилась голова и до отказа подымались брови, тут ты переставал быть партнером, начинал хохотать, а я сердилась, что ты не можешь держать серьез. А как я смеялась, когда автор приносил какую-нибудь миниатюру или монолог, а ты звал меня послушать. В результате ты сам начинал смеяться и просил меня сесть подальше или попробовать не смеяться так громко.

Я помню, как мы с тобой в Ленинграде ходили в театр Товстоногова, который ты так любил. Ты знал всех актеров, радовался их успехам. Тебя всегда приглашали за кулисы, а когда мы тихонько после антракта входили в уже темный зал, вдруг вспыхивал весь свет, и люди вставали, приветствуя тебя бурными аплодисментами. Ты улыбался, обводил глазами зал и чуть-чуть кланялся. Так было всегда. Однажды ты был на спектакле по пьесе Чехова. В антракте к тебе потянулась очередь за автографами. Протягивали программки. А ты стал тихонько недоуменно шептать: «Ну, что же это такое? Ведь я не Чехов». А на спектакле Л. Додина в его театре в антракте точно так же люди потянулись к тебе с программками, ты покорно подписывал, хотя тебе это было уже очень трудно, рука плохо слушалась.

На улице люди при встрече с тобой толкали друг друга локтями, обращались к другим прохожим с возгласами: «Райкин!». И сколько оттенков было у этих возгласов! И ты всегда здоровался, улыбаясь и кланяясь; ты был снисходителен к слабостям людей, которые не могли сдержать себя при виде любимого артиста. Но как ты умел быть безжалостен, когда дело касалось более серьезных пороков людей. Мама мне рассказывала, например, как ты дал пощечину вашему бывшему директору, который ради своих корыстных интересов в Польше во время ваших гастролей подвел всю труппу.

Когда мама мне это рассказала, я с трудом поверила и спросила, так ли это было. Ты ответил утвердительно, смущенно опустив глаза. Значит, действительно надо было тебя довести.

Ты очень любил талантливых людей, многое им прощал, иногда до поры до времени, если это касалось твоих партнеров и близких. Ты восхищался музыкантами Рихтером, Гилельсом , Ойстрахом, Коганом, Ростроповичем, Геннадием Рождественским, обожал Майю Плисецкую.

Ты любил художников, любил открывать молодых. Я с удовольствием ходила с тобой в их мастерские. С. Бродский, Б. Жутовский , Ю. Васильев, А. Данов . Ты очень хорошо знал и любил живопись. Меня всегда удивляло и восхищало твое знание классической музыки.

Ты благословил на подвиги талант Саши Калягина, Гены Хазанова, твоими учениками считали себя Роман Карцев и Виктор Ильченко и другие, кто работал с тобой или учился у тебя, сидя в зале.

Сейчас много пишут, говорят, показывают пленки о Володе Высоцком. Это правильно. Это отдается ему долг, его прекрасному таланту актера, барда, Поэта, Гражданина. Но ведь Володя жил рядом с тобой. Вы любили друг друга. Помнишь, ты мне рассказывал, как он, будучи на гастролях в Ленинграде со своим театром, пел у тебя дома всю ночь на радость и восхищение вам и всем вашим соседям, которые, как потом, оказалось, записали весь этот незабываемый вечер (такая слышимость была в вашей ленинградской квартире). А потом однажды в Москве у наших общих друзей, в доме, где жил Володя, мы сидели за одним столом, и как бережно и нежно он смотрел на тебя, как на Патриарха, как смущался, когда ты говорил о своей любви к нему, к его творчеству.

А ночи не было. Не помогали снотворные, успокаивающие, настои трав. Даже если ты засыпал, через два часа уже лежал с открытыми глазами и шевелил губами. Я пробовала прийти тебе на помощь, как когда-то делала мама. Я предлагала почитать тебе вслух. Иногда это была интересная статья в газете, журнале. Однажды это был Стефан Цвейг «Мария Стюарт», « Жозеф Фуше ». Ты с интересом слушал, потом я видела, что глаза твои закрыты, я начинала читать тише, монотоннее, и ты засыпал. А как-то я взяла в библиотеке «Былое и думы» Герцена. По ходу чтения ты говорил: «Удивительно! Как современно! Замечательно!». Утром, когда я проснулась, то увидела в твоих руках книгу, а на носу очки — ты не сомкнул глаз всю ночь.

А тогда, 9 января, у вас должны были начаться гастроли в Польше. Владимир Львович сказал: «Аркадий Исаакович, вы здесь не нужны. Мы сделаем все, что нужно. Поезжайте и работайте. Так будет лучше для вас».

Мы переживали страшные дни. Я поехала с тобой, и ты мне сказал: «Будешь играть все мамины роли в программе». И в поезде я днем и ночью учила текст и репетировала. А когда приехала в Варшаву, оказалось, была без голоса — на нервной почве. Врачи мне его восстановили, но ты заболел воспалением легких. Интенсивное комплексное лечение быстро поставило тебя на ноги. Мы каждый день звонили домой. Володя и Котя держали нас в курсе лечения и состояния мамы, целый месяц, пока нас не было, В. Л. и его бригада боролись за жизнь мамы, а когда мы вернулись, она была уже в институте неврологии у Шмидта, где ее постепенно ставили на ноги. Но подвижность руки не вернулась, речь была очень ограниченна.

Вечером после спектакля ты оживал, зал заряжал тебя энергетически. Уже во время спектакля, в процессе спектакля у тебя становился крепче голос, движения делались все более и более уверенными, тебе не хотелось уходить со сцены. Да тебя и не отпускали. Твои зрители продлевали тебе жизнь. Этому я была свидетелем, и я люблю их так же, как любил их ты. Я им благодарна за тебя. Когда же болезнь лишала тебя их на время, ты страшно тосковал, ты рвался обратно к животворному источнику. Ты знал: они тебя спасут, защитят. И так было всегда. И это было великим твоим счастьем.

Помню, мы отдыхали в Венгрии на Балатоне, в « Балатон-осоде ». Однажды вечером ты, мама, Алешенька и я были приглашены на банкет по поводу посещения Венгрии Косыгиным. С нами вместе в это время отдыхал Юзеф Церанкевич со всей своей большой семьей, включая и пуделя. Он вызвался нас отвезти на тот банкет на своем «Мерседесе». Садясь за руль, он сказал: «Никогда не думал, что мне придется работать шофером у Райкина». На что ты ответил: «Никогда не думал, что у меня шофером будет премьер-министр Польши». Вы тогда подружились и много шутили. А когда в 1975 году мы были с тобой в Варшаве на гастролях, Церанкевич с женой Кристиной пригласили нас к себе в гости в их красив ую ую тную квартиру.

А в первый раз, когда вы с мамой вышли из самолета в Лондоне, на аэродроме вас ожидала огромная толпа фотографов и кинорепортеров. Вас тут же завели в какой-то зал на пресс-конференцию, и первый вопрос был: «Сколько вы получаете в Союзе?» Ты, чуя подвох, осторожно ответил: «Примерно столько же, сколько и здесь». И назавтра в газетах было: «Самый дорогой артист мира».

А когда у вас был один свободный день, воскресенье, вас с мамой повезли, как богачей, в королевский магазин. Надо было потратить 10% от гонорара, который ты получил, а 90% отнести в наше посольство. И ты купил пальто, костюм, шляпу, зонтик-трость, перчатки и галстук. Надо было не ударить в грязь лицом и вести себя по-королевски. А мама потом помчалась на распродажу и накупила всякого разного, которое было встречено дома с восторгом. На другие магазины ни денег, ни времени не хватило. А нужны были подарки детям, внуку, родственникам, друзьям.

Если в Англию тебя все-таки выпустили благодаря беспрецедентной сумме, заломленной нашей министершей, то об Америке и речи быть не могло. Сколько раз тебя с театром приглашал на гастроли в Америку знаменитый Сол Юрок! И каждый раз был отказ, под любым предлогом. Естественно, ты об этом не знал. Тебя даже не находили нужным поставить в известность. Зачем? Что такое артист?

И вот в 1987 году появилась реальная возможность увидеть Америку, выступить перед твоими зрителями, навсегда уехавшими из страны и увезшими с собой в своих сердцах и душах своего Райкина.

Мы расстались. Я вышла из подъезда и столкнулась с твоим директором Л. Я. Смелянским, которому рассказала о нашем разговоре. Он сказал, что идет к тебе по твоему зову. Через час он звонит мне и, смеясь, сообщает, что как только ты ему открыл дверь, первым твоим вопросом было: «Вы были у Воронова?». И я поняла, что мой монолог не был услышан, вернее, ты его услышал и согласился со мной, кроме одного пункта: «Америка не должна пройти мимо». И я вспомнила слова доброго человека: «Это его последнее желание. Исполните его. Это ваш долг. Сделайте все, чтобы он увидел Америку».

Дальнейшее было просто: нас с Котей обязали подписать бумагу, где мы обещали «заботиться о своем отце ». С этим условием мы выехали в Хельсинки и второго сентября самолетом полетели в Нью-Йорк.

Источник:
Неотправленное письмо любимому человеку
Дед Аркадия Райкина по отцовской линии происходил из маленького местечка, затерянного в лесах Белоруссии, и до конца дней изъяснялся на невообразимой смеси идиш, русского, белорусского и немецкого.
http://mishpoha.org/n22/22a32.php

Неотправленное письмо любимому человеку

5 Марта 2010 © Кокин А.В.

«Знаю, что значит любовь:
любовь – помраченье рассудка…».
«…Смерть, пред которой дрожат,- все побеждает любовь…»

На праздниках с тобой не быть,
Не веселиться без опаски.
Мы в тайне можем лишь любить.
На людях – надеваем маски.

Что подарить бы
в Новый Год тебе:
неистовый букет желаний?
Или страстей переживаний,
так редко выпадавших мне?
Не знаю, милая, не знаю…
Тебе я лучше пожелаю
Скорее прибежать ко мне!

Воспоминанья
о тебе
целую!
С зажженною
беседую
свечой,
на пламя,
знаешь,
не дышу,
не дую,
боюсь,
исчезнет
нежный образ
твой…

Не хочу расставаться с тобой,
Ни осенью и не зимой,
Ни летом и не весной,
Не хочу расставаться с тобой!
Не хочу никогда, ни за что!
Даже если меж строк ты прочтешь
Нелепость, условность, и чушь…
…С тобой расставаться страшусь.
Страшусь в одиночестве диком,
Достать тебя воем и криком…
Боюсь расставаться, прости!
…Хоть в мыслях меня навести…

Я не могу дарить тебе
цветов…
От посторонних глаз
не утаить подарок.
Горит свечи
надломленный
огарок,
горит,
не требуя
для объяснений
слов…
Я не могу дарить тебе
цветов…
А так мне хочется
цветы преподнести,
и приклонить колени
пред тобою.
Наверное,
сентиментален я?
Прости!
Но мне цветов
преподнести,
так хочется,
поверь, не скрою…
И каждый раз
я солидарен с теми,
кто может запросто
к ногам цветы ронять,
и обнимать
любимые колени.

Я слишком долго тебя искал,
Чтоб так потерять безвозвратно.
Но жизнь понимал я превратно,
Теперь вот лежу между скал…

Здесь все
пропитано тобой,
везде,
где ты ногой
ступала,
и где за дверью
досыпала,
стук не расслышав
тихий мой.
Здесь все
пропитано тобой…

Есть страна,
где нас с тобой
не хватает,
где заждались причуды
тихих заводей
рек,
где костер
красным пламенем
тает,
и касается солнце
по утрам
твоих трепетных век.

Тревожила всю ночь гроза.
Я не сомкнул глаза.

Все проходит:
и весна
и лето,
и любовь
простудится зимой…
Все пройдет:
и чувственность
и эта,
нежность
в отношениях
с тобой.

Ты достойна кисти Рафаэля,
но и он не смог бы написать,
как ты ласкала морду спаниеля,
как взгляды на меня могла бросать.

Здесь та же верба,
а в тумане
притихшая
заводь…
Ликующей песней
подругу зовет
соловей.
Тропинкою тайной
в траве одинокая
замять,
ведет в тишину
ускользающих сказочных
фей.
Какой-то наследник
любви безответной
и первой
здесь травы замял
и томился один
под вербой.
О, кто ты?
Откликнись,
мой друг по несчастию
верный,
хочу хоть немного
судьбой поделиться
с тобой.
Я также бродил
по лесному весной
разнотравью,
я также вздыхал
у вербовых сережковых
лоз.
…Все куда-то ушло,
только сердцем я
славлю,
что сюда приносил
охапки ворованных
роз…
…И вот та же верба,
а в тумане притихшая
заводь…
Ликующей песней
подругу зовет
соловей.
Тропинкою тайной
в траве одинокая
замять,
ведет в тишину
ускользающих сказочных
фей.

Осень
незаметно
украло
лето.
Погода
знобит.
Душа
болит.
О ком
и о чем?
Не знаю.
Смену
времен
помыкаю.
И…
обнимаю
мысленно
я
тебя.
А ты
опять
чего-то
ждешь,
не торопишься,
не идешь.
Может,
думаешь:
«Подожди!
Когда
перестанут
дожди…».
Что ж,
я терпелив
и наивен.
Но…
морось
на улице
перешла
в ливень…
Запотело
окно.
Оно
также
не хочет
видеть
бездну
ночи…
Окно
хочет
свечой
гореть
и петь
под музыку
счастья
в ненастье
с тобой,
друг мой…
Поспеши,
пожалуйста,
разреши
проблему
двоих
и окна.
Не лишай,
пожалуйста,
сна.

Не насмотрелся,
не наслушался,
не наговорился…
Спасибо, родная,
забылся…
На время, на миг,
в этой встрече.
Сейчас вот опять
ты далече…
Время, знаешь,
родная,
не лечит…
Время,
просто,
сгибает плечи…

Для женщин много
пишется стихов,
их имена,
возносят в талисман,
но дарят столько
утонченных слов,
насколько их
оплатится обман…

Под стук колес,
читая мысли,
хотел беседовать
с тобой.
Да рядом двое
пивом кисли,
старик
листал плейбой.
Зашел я в ресторан,
и там,
не мог уйти
в себя…
Средь утолщенных
скучных дам
не виделось
тебя.

Собака моя лопоухая
никогда не бывает
«под мухою».
Я это…
еще понимаю –
себе стакан наливаю.
И пью, не хмелея,
как прежде
в надежде
забыться,
чтоб трезвым
не
застрелиться…

Метель.
Поникла ель
под тяжестью снегов.
Как мир не нов!…
Любовь?
Да нет!
Под тяжестью греха
она слепа, или глуха.
Ушло куда-то всё,
как будто бы
в песок.
Как хочется
забыть про всё,
нажал курок
и…
всё!

О чем думает мужчина,
О том догадывается женщина.
О чем думает женщина
– не знает сама.

Так можно сойти с ума.

День прошел
без тебя…
Казню себя.

Простыл.
В постели
лежу.
Не пишу.
А время
идет,
меня
жует.
Болезнь –
смола,
достала.
Спасибо
тебе,
что ждать
не устала…
Вот только
отлежусь,
немного
пройдусь…
И…
прибегу опять
с тобой
летать!

Не замаливая грехи,
Старомодно пишу стихи.
В них отдушина от бытия,
В них душа моя, а не я!
В них какой-то иной совсем,
Непонятен я людям всем.
Но мне наплевать на то,
Что стихи не читает никто!
Я пишу их, читаю сам,
И дарю волшебным снам.
А во сне, ну, какие грехи?
Там одни для тебя стихи…

Не хочу расставаться с тобой,
Ни осенью и не зимой,
Ни летом и не весной,
Не хочу расставаться с тобой!
Не хочу никогда, ни за что!
Даже если меж строк ты прочтешь
Нелепость, условность, и чушь…
…С тобой расставаться страшусь.
Страшусь в одиночестве диком,
Достать тебя воем и, криком.
Боюсь расставаться, прости!
Хоть в мыслях меня навести…

Спасибо,
что ты есть!
Что вспоминаешь,
что снова на свиданье
приглашаешь,
что как никто меня
ты понимаешь…
Спасибо,
что ты есть!
Спасибо,
что могу писать,
спасибо,
что прочтешь
ты эти строки,
спасибо,
что могу
бросать,
тебе цветы
за твой забор
высокий.
Который разделяет
и хранит,
который прикрывает
и казнит,
который то притянет,
как магнит,
то оттолкнет
загадочными снами,
одноименными
соприкасаясь
полюсами…
Спасибо,
что ты есть,
что ты живешь,
что где-то ходишь
и еще так любишь.
Благодарю тебя за то,
что ждешь,
что кофе
ты бес сахара допьешь,
салфеточку изящно так
пригубишь…
Спасибо, что ты есть!

Как хорошо,
что есть на свете город,
где ты и я!
Где много суеты.
Где бабушки
вечерние цветы
не продают, а дарят
всем, кто молод.
Как хорошо,
что есть такой вот город.
Где запросто
в нем можно затеряться,
и на глазах у всех
поцеловаться
тому, кто молод!
Как замечательно,
что есть такой вот город!

Я счастлив тем,
что я живу,
что созерцаю
эту роскошь,
где есть любовь,
где бьют наотмашь…
что по земле
еще хожу…
Я счастлив тем,
что я живу!
Что есть возможность
быть прощенным,
а не казненным
по ошибке,
и в чем-то быть
не искушенным,
ходить по тропам
жизни зыбким.
И улыбаться
и смеяться,
страдать и плакать,
падать ниц.
Вот только бы
не потеряться
среди написанных
страниц.

Отравленные губы
со страданьем
целуют память
о тебе,
и пригвожденные
к стене
застыли мысли
ожиданьем.
Чего же ждать?
не знаю сам,
не верю сумасшедшим
снам,
не верю никому,
прости,
прошу лишь только,
навести.

Зачем случилось так, скажи,
что лишь тобою только жил,
не видел ничего вокруг,
мой друг.

Стереть
из памяти своей
тебя
я не могу.
Во сне
все за тобой
бегу…

Свечой оплавленной сгорю,
не согреваясь в этот холод.
С тобою тихо говорю,
такой же одинокий город.
И тусклым стынет фонарем
мое окно в ночи, мерцая,
и городу поводырем
как будто служит, понимая,
что не один на свете этом,
что где-то также одинок,
как заблудившийся инок,
кричит окно печальным светом.

Время –
лучшее лекарство
от страданий
и скитаний,
лишь оно
дороже царства,
всех исполненных
желаний.
Оно вытащит
из тени,
забытья
или разлуки,
оно бросит
на колени,
и приглушит
наши муки.
Время лечит
и калечит,
старит лица
непременно,
кому память
обеспечит,
с кем расправится
надменно.
Время, время,
я не знаю,
что ты сделаешь
со мною,
но одно
не понимаю,
что в глазах
твоих я стою…

Я устал
от моего
одиночества,
от проклятия
и
пророчества…
Сними
с меня эту
усталость,
ты все,
что еще
осталось.

Босыми ногами
нисходят богами
к вам
обостренные чувства
любви,
достаньте любовь вы
своими губами,
а губы,
кусая больнее,
зубами –
забудьте пустое
и бренное вы.
Снимите одежды,
в раскрытые вежды
всмотритесь в нее
несмотря ни на что!
И вы ощутите
прикосновенье,
и в невесомости этой
паренье,
любите, прошу,
несмотря ни на что!

Мыслями
о тебе пишу,
к тебе спешу,
а ты знаешь…
и все убегаешь.
Остановись,
обернись!
Это я во сне
весне
о тебе
пою
на краю
земли.
Замри!
А то упаду
и пропаду
навсегда
тогда,
моя
Натали…

Отвези меня!
Брось на дороге,
побреду в одиночество
я,
подберут меня бедные
дроги,
увезут…
И на круги
своя
стану петь
я своими стихами
теребить буду
душу других,
и рыдать
над моими словами
будут где-нибудь
в весях глухих.

При
свече,
ты засыпала
на моем
плече.
А я,
боясь
пошевелиться,
готов был
в камень
превратиться,
лишь было бы
тебе тепло.

Дождь
по душе стучит,
каплями добивает…
Она молчит,
не вспоминает…
Не понимает,
как за окошком
погода стенает
и струйкой
прозрачной
слезинка
стекает.

Выпросил я
у неба
глоток воздуха
для неё.
Дай ей, землица,
хлеба,
накорми её.
Напои водою
пригоршнями
из ручья,
я ее не стою,
хоть она ничья.
Я лицо умою
и уйду совсем,
я ее не стою,
и оставлю тем.
Кто в любовной неге
утомит ее.
… Я ж уеду на телеге
в логово свое.

Мы вместе – всё!
Что,
может быть,
и есть!
А врозь,
мы ничего
не значим:
тоскуем
в одиночестве
и плачем;
и в том судьбы
и крошево,
и месть…

Источник:
Неотправленное письмо любимому человеку
5 Марта 2010 © Кокин А.В. «Знаю, что значит любовь: любовь – помраченье рассудка…». «…Смерть, пред которой дрожат,- все побеждает любовь…» На праздниках с тобой не быть, Не веселиться без
http://avkokin.ru/documents/194

COMMENTS