Никогда больше не быть тебе бледной распутной девочкой»

Знаете ли, «моя фейсбучная лента состоит из людей среднего возраста, и я замечаю некоторые тенденции…» и прочее, но чем дольше собирался текст, тем очевидней из него вылезало чувство — безобразное, жалкое, с распяленным ртом — и тем сложней становилось его пригладить. Я отчаялась, поэтому пусть будет как есть.

Итак, лента моя достигла среднего возраста — «хорошо за тридцать», сорок плюс и далее, — и я то и дело встречаю одни и те же приметы, будто люди вздрагивают, мельком взглянув в зеркало или на календарь.

«Кто здесь? Неужели я — этот лысеющий дядька?»
— Значит, на пятницу? Пишу в ежедневник: 4.03.2016… Две тысячи шестнадцатый, черт. Уже!

Вроде только высчитывал с мамой — на счетах, в столбик, на виноградинах, — сколько тебе будет в двухтысячном (а ей? а она не стала), только что сочинял Будущее с флаерами, телепортами и бессмертием в таблетках, и вот ты уже пятнадцать лет в нем, а вечной жизни все нет, да что там — и твоей собственной законной жизни порядком убавилось.

И каждый чувствует, что куда-то дел эти годы и как-то зря (в неглянцевой версии здесь слово «просрал»), но даже и те, которые не зря — я, например, совершенно не напрасно! — и те не совсем понимают, где эти двадцать лет, которые только-только были впереди? Где, спрашиваем мы интеллигентно и как бы невзначай, чтобы не прослыть психами, где мое будущее? Не это ваше, с телепортами, а лично мое, которое я привык замечать на горизонте, как заоконный пейзаж, ежедневно и без пафоса?

Жизнь, как очки, как мобильник, только что здесь была и вдруг подевалась куда-то вся, остались только очешник да чехол, и с ужасом понимаешь: посеял! и как я теперь?!

Раз-другой эдак швырнет тебя о стену горячая волна, приложит всей грудью, так что потом не вздохнуть, и научишься защищаться. Просто не смотреть туда, не складывать двадцать и двадцать, не подходить к зеркалу без специально подготовленного лица.

И оттого моя взрослая лента — это не «танцы для тех, кому за тридцать», а «танцы для двадцатилетних девяностых годов».

Постоянная попытка недоуменно храбриться: взрослые — это мы? да ладно, ерунда какая. Да, у нас есть прошлое, отличное, Господи прости, лихое, оно сделало нас богатыми и яркими, но не смейте утверждать, что мы стали старше и будущее наше поедено жирной мышью более чем наполовину. Да мы в сто раз круче нынешних мальчиков, свободней этих девочек, а уж выглядим всяко лучше себя-прыщавых. И штаны наши, и кеды, и музыка в ушах, и айфон в лапке — все молодежней не бывает, и разве же не юн я, Господи, перед лицом Твоим, когда вот и кеды мои, и самокат, и стартап мой, и любовница двадцати пяти лет, и слово «коворкинг» знаю я, и другие различные? разве я не молод? разве же не молода.

Не ответил, но вроде отпустило, и дальше, дальше листаешь ленту, полную наших чуваков и девчонок, которые сдали, конечно, не то что ты. Читать все же лучше своих, а так тебе комфортней с теми, кто младше. Мелькают в ленте пирсингованные чики — йога, Гоа, лиловые пряди, Таня Огонек сидит в лотосе на фоне заката, Ира Море набила татушку, Маша Че свалила в Тай, Катя Трава наплела фенечек, все таких же, сколько можно их плести, сколько мо…. И тут понимаешь, что это не та Катя, та вышла из окна пятнадцать лет назад, да и у Маши Че это уже третья инкарнация, и огонек не тот, и море, и ветер, и называются они все теперь как-то иначе, не хиппушки, а как же, как же, надо погуглить — и нешуточный страх, что ты не в теме, снова горячей волной о стену.

Черт с ним, с фейсбуком, посмотри инстаграм. Это ведь твой мир — мир красивых путешествий, ресторанов, успешных друзей, новых проектов. Приятель бар открыл, ты следишь за его коктейльной картой внимательней, чем за курсом евро, заходишь по тэгу, разглядываешь фото — посетители чекинятся, постят свои смешные лица, нетрезвые, но хорошие.

Потому что в нашем кругу не бычат даже после пятого negroni, могут весь вечер рубиться на playstation за тремя лонгайлендами. Вот только что же туда столько детей ходит — в квадратиках сплошь юные лица. А потом понимаешь, что им 22-25-28, достаточно взрослые, но дистанция между вами — поколение.

И если ты из «отцов», это не значит, что они дети. Просто они выросли, а ты нет.

Отдышался? Пойди погуляй. Девочкам проще, у них что ни весна, то платье на ветру, солнце в волосах и дюжина уколов в подбородок. Идешь, улыбаешься, мужчины смотрят, и ты смотришь.

Вот парень двухметровый, знакомая физиономия — он поверх головы глядел, но ты заметила, вроде виделись когда-то, может, и целовались разок, но не вспомнить, слишком давно. Да когда же? лет… лет сколько же назад? И вдруг доходит, что этот мальчик не может быть «тем самым», он в то время разве что в первый класс отправился. А ты, получается, глядишь на парней того же возраста, что и два десятилетия назад. К вкусам твоим не прибавилось ни года, а вот на саму налипло и возраста, и килограммов, и печали.

Махни рукой, открой в ночи набоковскую Аду, которую читала едва ли не в детстве — родители не догадались заглянуть через плечо, кто же мог заподозрить высоколитературный текст в том, что в прустовский густой мед вмешан деготь обычного порнорассказа. Снова полжизни прошло — между последней страницей и первой. Никогда больше не быть тебе бледной распутной девочкой, резная тень бука не ляжет на голую острую грудь, и рядом уже не высокотестостероновые юноши, а просто другие взрослые. У Ады же тем временем не выцвело ни пряди, ни цветка.

Активы, конечно, стоит пересчитать — опыт, уверенность в себе, сделанное и пережитое, — да я молодец!

Но нельзя ли, мой безжалостный бог, как-нибудь все вернуть? Как бы устроить, чтобы ящик водки и всех обратно? Как бы вытянуть из битых карт и тихонько подложить в колоду четыре туза? Счистить бы с себя, как шкурку с яблока, смыть, соскрести возраст. Достижения? Да заберите, я нового достигну, научусь, наживу. Только обнули, Господи, эти двадцать лет. Ведь как сейчас — это не я. Я — там, под сенью буков, под лаской теплых вод, среди трав и ветра, в любви и глупости, я — там, а здесь меня нет и, кажется, не будет никогда. Обнули, Господи, дай снова сосчитать — на счетах, в столбик, на виноградинах, — сколько нам будет в двухтысячном, мне и маме.

Источник: creu.ru

У многих людей есть убеждение, что можно знать, что чувствует и хочет делать в контакте со мной другой человек

Я бы в этом посте хотела разделить мух и котлет.

Это правда, что мы можем считывать невербальные реакции других людей. Но считывая их, мы придаем им свои значения и вкладываем свой смысл.

Например, другой человек вдруг нахмурился. Я могу думать, что:

  • он нахмурился, потому что это его реакция на мои слова здесь и сейчас;
  • он нахмурился, потому, что в связи с тем, что я сказала здесь и сейчас, в его сознании всплыло что-то, что вызывает у него нахмуренность;
  • он нахмурился, потому что копит на меня обиду;
  • он нахмурился, потому что я ему неприятна;
  • он нахмурился, потому что хочет показать мне свое отношение ко мне;
  • он нахмурился … (список бесконечен).

Феноменом является то, что он нахмурился.

Что он при этом чувствует, знает только он.

Что вызывают в нем эти чувства – знает только он.

Что он таким образом хочет мне сообщить (и хочет ли?) – знает только он.

Таким образом мы правда можем видеть реакцию. Но значение ей мы можем придавать или не придавать сами. Истинное значение знает только автор реакции.

Все значения, которые мы придаем поведению других людей, говорят о нас и о том, что:

  • если бы я был на его месте, то я нахмурился бы по такой-то причине;
  • я обычно хмурюсь, когда испытываю такие-то чувства.

Есть такой сериал “Теория лжи”. Я его не люблю за то, что там подается идея о том, что все эмоции люди выражают одинаково. По скольку мне пришлось жить среди разных социальных и культурных групп, у меня есть опыт, доказывающий, что люди могут выражать мимически (я уж молчу о действиях) одни и те же эмоции разным способом. Например презрение можно спутать с отвращением, смущение с радостью, страх с удивлением.

Чем грозит такая путаница? Тем что, толкуя то, что происходит с другим человеком, мы начинаем взаимодействовать и отвечать не на его истинную реакцию, а на свое толкование его реакции.

И тут возникает взаимонепонимание/недоразумение:

  • ты хотел меня обидеть!
  • да и в мыслях не было!
  • тебе наплевать на то, что я переживаю!
  • я всего лишь обдумываю твои слова!

Например, в детстве меня часто обвиняли в равнодушии только потому, что я не реагировала сразу на услышанное, а обдумывала его сперва. И в результате я правда много сил потратила на то, чтобы доказывать окружающим, что я живая и теплая, и не видя эмоций у других людей, я так же, как и мои родители, обвиняла людей в равнодушии. Сейчас я могу присвоить себе право на обдумывание и замедленную реакцию, и в связи с этим я могу дать и другому человеку право на не выражать эмоций немедленно. От этого очень сильно меняются взаимоотношения людей.

Вывод напрашивается сам собой: чтобы отношения стали ясными, чтобы можно было легче взаимодействовать с другими людьми, важно присваивать себе свои толкования, брать ответственность за свои придаваемые значения, и позволять себе свои способы реагировать для того чтобы, позволить и другим быть собой. Такой подход позволяет интересоваться реакциями друг друга, слышать друг друга, приходить к пониманию, и при всем этом оставаться собой в отношениях.

И о смысле отношений, каким я его вижу. Когда отношения зависимые, они держатся на том, что люди требуют друг от друга удовлетворять их потребности (и именно поэтому они разрушаются). Когда человек наконец присваивает себе ответственность за заботу о себе, смысл отношений меняется – важными становятся те отношения, в которых я могу быть собой со всеми своими уникальными реакциями и чувствовать себя безопасно. То есть смыслом взаимоотношений двух самодостаточных (независимых людей) я вижу развитие доверия и зоны безопасного комфорта.

Источник: creu.ru

COMMENTS